Eric Balk
Натираю лицо крапивой, жую еловые ветки, брошенные под ноги похоронной процессии, посыпая их солёным песком. Прямо на улице, грязными руками, испачканными в мыслях жителей города, оставленными на ручках дверей метро, поручнях, шершавой бумаге разменных денег. Мы - то, что мы едим.

Жарко и приторно. Как выветрившееся дешёвое пиво с примесью лимонада, простоявшее открытым в солнечной духоте выходного дня. Я еле волочу ноги, отпинываю разбросанные вокруг картонные короны из Бургер Кинга, слепящие глаза дешёвым глянцевым светом. Несколько шагов назад я видел точно такую же корону, точную копию той, на которой сейчас стоит подошва моего кеда, в мусорном баке, когда выкидывал окурок. Вряд ли можно сделать асфальт ещё грязнее, от этого его защищает толстый слой весенней пыли и мелкого мусора. Видимо, именно из-за тщетности этой затеи я выбрасываю окурок в предписанное правилами хорошего поведения место.

Один за одним проезжают мимо ржавые дрожащие сараи. Разноцветные. Синие, жёлтые, в полосочку. В оранжевую и зелёную, синюю и красную, грязную и облупившуюся. Не знаю, как сидеть так, чтобы ногам было удобно. Слишком длинные, чтобы просто свесить их с прогнившей скамейки, но слишком короткие, чтобы три раза обернуть их вокруг друг друга.

Оставь надежду при себе, всяк сюда входящий. Кроме тебя она вряд ли кому-то ещё может понадобиться.
Маленькую девочку, стоящую на зачехлённом сидении в своих грязных сандалиях, развлекают её мать и бабушка. Они определённо знают толк в детском веселье - одна слегка пошлёпывает дочь по смеющемуся лицу грязной летней шапочкой, другая пытается привлечь внимание внучки, награждая её лёгкими ударами куклой по голове. Девочка даже повизгивает от восторга. Если мне придётся писать кандидатскую, я обязательно вспомню первое мая двадцать семнадцатого года и постараюсь ощутить то волнение от причастности к временной канве жизни чужого человека. А потом сомну титульный листок своей работы, закрыв окно ворда, открытого десять минут назад.